Top.Mail.Ru
Контакты: +7 916 680 02 54
Ищите:
Кишлак ХАРА

рассвет

4.30

Начало

3.00 прозвучала команда "Подъем". Солдаты и сержанты сонными выползали из палаток и выстраивались на передней линейке. Ночь еще не закончилась, поэтому лишь далекие звезды освещали базу. Утренний холодок вызывал озноб. Сшышались крики командиров и шорох поправляемой аммуниции. Темень - выколи глаза. Многие курили махорку, унимая непроизвольную дрожь. Непривычно и немного страшно. Это заметно по движениям бойцов. Они немного суетливы и излишне напряжены. Практически все стоящие в строю солдаты согнулись под тяжестью вещмешков, полные боекомплекта и суточного сухого пайка. К каждому вещмешку прикреплены две мины 82 мм. Мои бойцы стоят с минометом на плечах. Неожиданно раздается звук винтов и свет фар освещает место закрузки. Оно за трибуной, чуть в стороне от волейбольной площадки, которую мы соорудили месяц назад. Команда на загрузку. Бежим каждый к своему борту, тяжело согнувшись от тяжести скорого боя, давящей на плечи неподъемным грузом.

Каждые десять минут вертолеты, а это транспортники МИ-8МТ с аппарелями для станкового пулемета, падают на песок, чтобы принять очередной пока еще живой груз передового отряда десанта, сбрасываемого в Печьдарьинское ущелье. Первыми улетают группы Заколодяжного, Шорникова, Салькова, Баранов и Суровцева. Мой борт - последний в первой волне десанта. Со мной девять моих пацанов. Большинство - не остлужили и полугода. Я пересчитываю в сумраке отсека своих "орлов". Многие еще не отошли от сна и клюют носом. Испуганными глазами смотрят на меня и в иллюминатор, за исзающей в темноте землей.

Прапорщик стоящий у аппарели, покалывает большой палец. Я отвечаю тем-же. Уши закладывает от шума лопастей а тело прижимается к седушкам. За иллюминатором темень, так что не понять где ты. На земле, или уже в раю. У каждого человека наступает день, когда меняется жизнь настолько глубоко, что не будь его, не поймешь, что такое ложь, а что правда. Где скрывается истина, и что такое обман. Существует или нет то, что впоследствии мы назовем – вера. А самое главное – зачем ты живешь? В чем твое предназначение на земле? Многие такого дня не прожили. А значит и не жили вовсе. Мне не повезло. Летим на бреющем, затем резко, задрав нос к звездам, взмываем вверх, переваливая по вершинам недалекие горы. Затем снова вниз, и уже вдоль реки, цепляясь за воздушные потоки, влетаем в узкое ущелье, полное трепета и ужаса.

Обращаю внимание на поведение своих бойцов. Некоторые безмятежно заснули в полете, часть испуганно озирается, некоторые сидят, опустив голову к груди. Радист из роты связи держит контакт со штабом батальона. Что-то говорит в тангенту, затем смотрит на меня и произносит:

- Внизу стреляют. Сказали, быть внимательными.

Сказали, значит будем. Борт в очередной раз дернулся, словно задел винтом ближайшую вершину. Встряхнулся и завис над маковым полем в двух метрах над землей.

Около

5.00

Десантирование

Готовясь к операции мы в течении нескольких дней тренировались прыгать из вертолета как в полной аммуниции, так и без, чтобы быть готовым к неожиданностям, которые нас обязательно будут ждать в точке высадки. За несколько дней до операции получили у старшины горную мабуту, удобную для пеших прогулок. Но не для боя. Натёрли ноги до кровавых мазолей в новых ботинках с шипами на подошве. И самое главное, по взрослому встретили 9 мая - главный праздник Вооруженных Сил СССР. Не знаю, как у остальных, но в нашей минометной батарее пили до потери сознания. Я имею ввиду офицеров и прапорщиков. Вместе с гостями из 1 роты: капитаном Косиновым, ст.л-том Шорниковым, л-том Барановым. Остатки того праздника все еще булькали в желудке.

Прапорщик, стоявший у открытого выхода МИ-8МТ что-то мне прокричал, указываю вниз пальцем. "Вперед" правильно поняв его жест проорал я, стараясь перекричать шум винтов. По очереди, в соответствии с боевым рассписанием бойцы быстро вываливались из нутра транспортника на землю, стараясь сгруппироваться, чтобы не получть травму ноги. Последним прыгал я, на прощание махнув прапорщику ладошкой. Спустя пару секунд я жестко приземлился на каменистую площадку, ранее выбранную оперативным управлением бригады для десантирования. Мои бойцы уже бежали в сторону ближайшей горы, вершина которой исчезала в темноте черного неба. Спустя пару мину я присоединился к ним, чувствуя, как бьется сердце. Наклон был крут, как м все десантники 66 бригады вместе взятые, и как мог сопротивлялся нашим потугам взобраться повыше. Расползающийся под ботинками щебень не позволял нормально оттолкнуться, и поэтому многие скользили, обдирая об острые камни колени и ладони. В спины нас подхлестывало не только желание забраться повыше, но и страх. Когда стало расцветать, мы уже разместились на вершине, ощерившись стволами автоматов.

Ровная поляна макового поля у подножья гор наполнялась нашим 1 батальоном, выбранным командиром бригады Смирновым, и выполняющим функции главной ударной силы всей Советской Армии в данной операции, основная боевая задача которой заключалась в окупации ближайших вершин солдатской массой с целью ожидания бегущих от третьего батальона в нашу сторону "духов", которых мы и должны быди "валить" всеми имеющимися средствами поражения. Молочная пелена рассвет обнажила горы с противоположной стороны ущелья, приоткрыв завесу секретности операции сидящим в засаде на том берегу реги душманам, которые незамедлительно открыли огонь, немного хаотичный, отчего потерь при высадке почти не наблюдалось, не считая двух раненых, отправленных назад тем-же рейсом, каким они прилетелю сюда. Нас огонь практически не тревожил, позволяя наблюдать за высадкой второй и третьей роты, а также штаба батальона, с верхнего ложа амфитеатра, под названием Хара. Спустя полчаса они исчезли за поворотом дороги, ведущей в Асадабад. Почему?

Около

8.00

Движение

Выброшенные с первой волной десанта в тыл крупной душманской группировки, насчитывающей по приблизительным рассчетам 2.000 штыков, но разбросанной по всей глубине ущелья, длинной не менее 100 км., мы сидели на вершине в ожидании боя, наблюдая как внизу у подножья вершин на самом берегу быстрой горной речки Печдара десантируются основные силы батальона. Более 200 человек, с боевой задачей занять район обороны ожидая, пока 3 батальон не выдавит на участке дороги Асадабад - Хара в нашу сторону всех, кто был способен носить оружие. А таких набиралось не меньше сотни. Редкие выстрелы практически нас не тревожили. Место, где мы рассположились на горном утесе, позволяло вести круговой обстрел практически в любую сторону света, если того требовала оперативная обстановка.

Почти два часа безделья расслабили большую часть бойцов, заснувших прямо на холодных камнях. Рассвело настолько, что солнце стало палить все сильнее и сильнее. Вода потихоньку исчезала в желудках интернационалистов, возвращаясь назад через поры к солнцу, чтобы испариться в горном воздухе. Боевые вертолеты пару раз заходили на противоположную вершину, накрывая её нурсами. Посему огонь оттуда стих окончательно к 9 часам утра. Основные силы батальона, как это не покажется странным, вместо того чтобы занять оборону района, исчезли за гребнем, двигаясь в двух километрах от нас в сторону Асадабада, оставив за собой только пыль, поднятую горными ботинками.

Команда на движение поступила спустя три часа, как мы заняли вершины. Почему так поздно? За это время, хотя мы об этом даже не догадывались, духи окружили нас настолько плотно, что сквозь это кольцо могли проскользнуть только ящерицы или муравьи. Кто был хоть раз в горах знает, что порой находясь друг от друга на расстоянии не более сотни метров увидеть друг друга невозможно, тем более, если это делается скрытно и на знакомой земле. Мы были чужаками на ней. Практически все не имели опыта "работы" в горах. На критической для здоровья высоте. Поэтому, когда поступила команда "Вперед", разбившись на ранее утвержденные командиром отряда Заколодяжным, группы, тронулись с вершины в вечность.

Моя группа шла в разведдозоре, опережая костяк отряда метров на сто. Спустившись с вершины к реке, наполнили фляги, не обращая внимания на редкие выстрелы. Настолько редкие, что за это время, как утверждал командир батареи капитан Князев, можно было выпить пару бутылок волки. А когда основные силы отряда показались за спиной, двинулись по дороге, ведущей вдоль реки, туда, где исчезли основные силы батальона пару часов назад. И будь удача чуть добрей к нам, спустя полчаса мы бы выскользнули из ловушки, так грамотно нам поставленной отрядами Исмал-Хана. Одним из самых жестоких командиров Гульбеддина Хекматияра - паталогического убийцы, и жестокого лидера - пуштуна. На чьи земли мы десантировались сегодня рано утром.

Около

9.00

Огненный мешок

Десантура в маскхалатах во главе со своим командиром лейтенантом Сашкой Суровцевым шла последней, прикрывая наши тылы. Заколодяжный двигался по гребню вершины со своим взводом АГС. Где-то около 9.30 часов утра, когда солнце еще только начинало разжигать топку, хотя жара чувствовалась с каждым вдохом, основные силы сводного отряда из четырех подразделений 1-го батальона сгрудились у реки, наполняя фляги живительной, практически ледяной, водой. К тому моменту батальон уже потерял двух или трех ранеными. Команда "строиться" раздалась за моей спиной в тот самый момент, когда я со своими бойцами проходил огибая небольшую мазанку, стоявшую у реки. Растянувшись на полсотни метров, отставшие минометчики побежали назад, выполняя команду замполита Шорникова.

И когда концентрация советских солдат на узком участве земли стала максимальной, звуки выстрелов из сотен стволов мгновенно заглушили шум реки. За первые несколько минут на земле оказалось человек десять, мгновенно сраженные наповал. Остальные рванулись к реке. Часть упала на песок и стала отстреливаться. Крики раненых перемешались со звуками выстрелом и шумом реки. Духи вели огонь с того самого места, откуда мы только что сошли на дорогу, установив там ДШКа. Расстояние не превышало пятидесяти метров, позволяя врагу не целясь, косить нас десятками. По дороге ведущей в Баркандай, со стороны строений, утопавших в деверьях, к нам бежало человек тридцать с автоматами на перевес стреляя на ходу. Огонь с противоположного берега был настолько интесивным, что понять источник звука было практически невозможно. Мир утонул в грохоте боя.

Приходилось ли вам оказываться в ситуации, когда выхода из неё не было? Например в падающем самолете? Или в небоскребе на последнем этаже, в который врезался авиалайнер? Или на "Титанике", утонувшем среди льдов Атлантики? Не приходилось? Значит вы не знаете и никогда не поймете того чувства, которое неожиданно нас всех накрыло. И чувство это было настолько чернильно-глубоким, что чернота ада казалось легким сумраком. Ровная песчаная площадка с небольшим количеством камней не могла, по определению, спасти от летящих со всех сторон пуль. "Зацепи" нас эта ситуация на гребне или среди камней вершины, с которой мы только что сошли, все было бы иначе. Но Судьба рассудила иначе. И мы падали на открытой всем ветрам местности, расспятые пулями врагов, в бессильной злобе что-либо изменить в своей Судьбе.

В таких расскаленных, как в топке, мгновениях закалялись сердца солдат, очищая душу от сомнений и слабости. И если вчера дух, такой беззащитный к жестокости и безумию веры, сейчас возраждался, как птица Феникс, превращая вчерашних школьников в бойцов беззаветно веривших лишь в одного единственного Бога, зримо наблюдавшего за всем этим Адом, фамилия которого - Калашников.

Около

11.00

Оборона

- Товарищ лейтенант! - проорал испуганно Деренченко, заметив как я дернулся от попадания пули в бедро. Повезло. Та была на излете и лишь вошла в мышцу, вызвав ощущение новизны. Сняв штаны я вколол в ногу пару кубиков промедола, и сразу почувствовал себя лучше. Как пес, мечтающий о кости, нежданно упавшей с неба к его лапам. А еще пять минут назад мы жали спусковые крючки автоматов, поливая свинцом бежавших в нашу сторону "басмачей" и тихо молились. Часть роты и десантный взвод, оставшийся на берегу реки, скрывшись за складками местности, отвечали огнем, но позиции, занятые ими не отличались надежностью, и посему жить им оставалось не более получаса. По реке плыли трупы наших бойцов, и было их так много, что на какое-то мгновение я стал сомневаться в сюреалистичной картинке, стоявшей перед глазами.

Спустя минут десять после ранения, меня втащил в саклю, в которой уже находилось не менее 20-30 человек, Деренченко. Сергей Заколодяжный - командир сводной десантной группы, что-то кричал показывая на горы, виднеющиеся за дуваном. Часть бойцов стреляло в ту сторону, куда он указывал. Часть стонала, сжимая руками раны. Сквозь их пальцы сочилась кровь, оставляя на песке черные разводы беды. Встав в ряд бойцов, я перезарядил автомат, почти мгновенно сменив очередной рожек, и надавил на спусковой ключок так, как давят ногой на акселератор гонщики формулы - 1.

Что ждало нас впереди? О чём мы думали? Да ни о чем. Просто спасали свои жизни, мечтая вырваться из капкана, умело расставленно духами. Уверен, огромные потери в боевых операциях - от слабой тактической выучки командиров, их планирующих. А пока бой достиг своей наивысшей точки кипения. Положение стало критическим. Духи были в двух шагах от нас. Цели практически не выбираю, просто давлю на газ, понимая, что именно от меня зависит моя жизнь. Большинство бойцов, не отошло от первых минут боя, и находятся в шоке. Многие в страхе жмутся к земле, пряча голову от пуль. Другая часть – тех, кто со старым командиром взвода АГС Витей Гапаненком под городом Тулукан валила мятежников сотнями, держит оборону. Огрызается, как зверь попавший в капкан. Но их не более десятка.

Роем злобных шмелей, пули, как когда-то тремстам спартанцам стрелы, закрывают нам солнце. Справа и слева падают убитые и раненые. Кровь брызжет на ботинки и лица защитников. Стволы дымятся от интенсивной стрельбы. Но отбойный молоток АГС, за которым стоит Заколодяжный, ставит все на свои места. Некоторые снаряды пробивают врагам грудь, и сквозь дымящиеся дыры в теле, мне кажется, видны далекие горы.

Около

15.00

Парламентер

День медленно катился к своему финалу. В середине дня мы потряли около 17 человек убитыми и двоих ранеными. Мертвых сложили в хлеве. Раненые сопротивляясь року, не уходиди с позиций, хотя, судя по крвопотере, жить им осталось немного. Сохранился в моей памяти один паренек, в горло которого попала пуля. Говорить он не мог, но его глаза хотели сказать настолько осязаемо, что ты понимаешь все, что он хочет высказать. Попытка перевязать ему горло ни к чему не привела. Он, прикрыв сложенной марлей рану, держал горло левой рукой, сквозь которую сочилась черная кровь. Мне кажеться, что он все понимал. Иногда глаза его просили прикурить. Мы сворачивали ему махру, которой он жадно затягивался. Иногда в его глазах я видел такую пустоту, что космос казался деревенским колодцем. Порой он выходил из мазанки, где лежало несколько раненых, часть из которых уже умерла, на солнце. Долго смотрел на синее небо. Мне кажеться, прощался с этим миром. Он не просил промедол (обезболивающее), возможно боль была сильной, а может - нет. Я никогда не узнаю этого. Но даже на ложе смерти буду помнить его глаза. Солдата, не упавшего духом.

Интенсивность огня шла на спад. Мы страдали только от отсутствия воды, хотя бурная Печдара несла свои воды в пятидесяти метрах от нас. Но путь до неё простреливался настолько плотным огнем, что проскользнуть незаметным было невозможно. Один солдатик из взвода АГС рискнул, притащив из десяти - две фляги чистейшей воды, но сам погиб смертью Героя недойдя до нас метров десять. Но и от солнца, обжигающее лицо и руки. Мы уже отобедали банками с кашей, сменили магазины наших АК-74, пробили в стенах бойницы, к тому моменту мы уже потеряли снайпера, сидящего на третьем ярусе сакли. К тому моменту душманы уже оставили перед нашим дуваном человек пятьдесят, хотя трупы их никто не считал, но тела, словно изваяния фантастических фигур, вперемежку с телами наших бойцов, лежали на песке без душ, забранные Богом. К тому моменту погибло трое офицеров сводной десантной группы. Это Шорников, Сальков и Суровцев. К тому моменту небольшая часть бойцов во главе с лейтенантом Барановым вышла к основным силам батальона, окопавшимся в двух-трех кирметрах ниже по течению.

Именно тогда перед нашими позициями возник, из ниоткуда, душманский парламентарий с белым флагом в руках. Что-то прокричал, махая им так, как машут сложенной газетой, отгоняя мух. Простоял он на камне не очень долго. Минуту, может быть две. Ровно столько времени понадобилось старшему лейтенанту Заколодяжному - командиру сводной группы, приказавшему убрать его. Раздавшийся выстрел, словно резкий звук разорванной бумаги о капитуляции, наполнил все пространство между нами, и теми, кто хотел убить нас.

Около

17.00

Финал

Два часа тишины, которые приводили в порядок мысли духов, закончились. Смеркалось. Начался последний, самый затяжной штурм нашей крепости. Именно тогда во мне возникло новое чувство. Ранее не испытываемое в Афганистане. Я видел полет тяжелой пули, знал, какой мой выстрел попадёт в цель до того, как нажму спусковой крючок, мог уклоняться от очереди, выпущенной в меня, словно некто вселился в тело, охраняя его от гибели. Появилась необычайная легкость в ногах, зоркость и полное отсутствие страха за свою жизнь. Мышцы, словно батарейки «энер-джайзер» работали без устали, совершая тяжкий ратный труд, а сознание, чистое и прозрачное, как родниковая вода, выдавало только верные решения. Темнело слишком быстро, даже для Афганистана. Способность видеть в темноте тренируется годами. Сотни часов специальной тренировки позволяют сделать из человека волка. Сейчас она появилась во мне, как мне показалось, из-за безысходности. Когда умерли все надежды, и тело решило само защищать себя. Исчезли страхи. Все ощущения, и обоняние и слух, и даже шестое чувство обострились как лезвие ножа. Возможно, это испытал не только я один. Но это непередаваемое словами чувство было настолько реальным, настолько естественным, что мне на короткое мгновение показалось, что мы все стали ангелами.

Порой цепные псы воспоминаний, спущенные провидением в этот вечер, когда на весах лежали наши жизни, рвали мое сознание, превращая её в тупой механизм слепого случая. И ломая предубеждения, тогда, в самый разгар боя, мне хотелось превратиться в маленького мальчика, решившего все свои проблемы, скрывшись под столом. Но хриплый лай этих псов перелицовывал меня на изнанку. Заставляя быть тем, кем я стал. Солдатом. Именно в эти минуты исчез страх. Но я не знал, что он просто притаился и вернется позднее и отвоюет свое сторицей. Человек может многое, но не может противостоять страху. У него иногда получается контролировать его. Иногда он может его обуздать. Но власти над страхом у человека нет, и никогда не будет, ибо без страха человек становиться безумным. А мужество, это всего лишь возможность его контролировать.

В принципе, даже в сгущающейся темноте, воевать было можно, если-бы не горящая деревянная крыша, подоженная душманами минуту назад пулями ДШКа. С этой минуты мы все стали мишенями огромного тира, где по ту сторону смерти резвились озлобленные от нашего упорства духи. Я же уже никогда не буду таким, каким был. В поиске вечного уюта, я, хотя бы в мыслях хочу быть самим собой. Последний раз. Если повезет. Мне страшно умереть. Особенно сейчас, когда я познал, ради чего живут люди. Ради чего пламенеют рассветы. Ради чего существует любовь. И познав это, мне останется лишь драться. И я дрался. Как мог.

Около

21.00

Из окружения

За спиной жесточайшая драка за свои жизни, когда командир группы Заколодяжный прошептал, что выхода, кроме как вырываться с боем из окружения, нет. Час назад мы все попрощались друг с другом, обнявшись напоследок, пообещав, что если останимся в живых, обязательно расскажем родителям о смерти сына. Правду. Какая она есть, какая она была. Час назад мы, собрав орудие и раненых, стали медленно просачиваться сквозь плотные ряды духов, окруживших небольшое строение, в котором мы держали оборону. В кромешной темноте сделать это возможно. Ориентируясь лишь на свою интуицию и фарт, мы, стараясь не шуметь, медленно продирались к недалекой реке. Но не повезло. Основную группу, а осталось нас 12 человек, с четырьмя раненными, обнаружили, хотя советские солдаты отошли от дома метров на двадцать, лавируя и скрываясь в ночи. Возникшие ниоткуда несколько духов кинулись на бойцом, стараясь хоть одного взять в плен. И все мгновенно перемешалось в кровавом месиве скоротечного боя, где на кону стояла жизнь. Жестокий рев автоматов мгновенно растворил тишину, как кислота - живую плоть. К реву автоматов присоединились отчаянные крики еще живых и раненых духов, и безумный по своей ярости, оглушающий и рвущий нервы крик Заколодяжного - БЕЙ!

И бойцы били. Руками, ногами, прикладами автоматов, стволами АК. Разбивая кулаки в кровь, ломая пальцы и кости. Били, не чувствуя ни жалости, ни сострадания к врагу. Били, медленно продвигаясь метр за метром к берегу реки, били, молча, без криков, без стонов, словно древние исполины вершащие правосудие. В те мгновения мы все честно заработали свои жизни.

За спиной жесточайшая драка за жизнь. Мы никого не потеряли, потому-что мы верили, что сила русского оружия сильней любой ненависти врагов. И сейчас мы медленно, на сколько это возможно, шли по дну реки, стараясь сохранить за спиной тишину, внимательно наблюдая за высоким каменистым берегом, на котором душманы, установив на длинных шестах фонарики, ищут нас на дороге в Асадабад. Так из окружения не вырывалось ни одно подразделение Советской Армии, ни один партизанский отряд времен Великой Отечественной войны не выходил из окружения по воде, под носом у противника, в паре метров, от врага. И сейчас, когда минуло столько сумасшедших лет с того памятного боя, можно смело сказать: - Серга Заколодяжный, ты - ГЕНИЙ! Духи сопровождали нас с километр, но так и не догадались осветить воду. Им было не понять русского величия и русской силы воли, русской смекалки и безрассудной смелости, хотя среди остатков подразделения было трое русских, двое дагестанцев, ураинцы, белорусы, казахи, таджик. Мы все тогда были СОВЕТСКИМИ ВОИНАМИ. Потомками тех, кто переломил хребет фашисткой гидре. И это один из немногих дней моей жизни, которым я горжусь.

Top.Mail.Ru ������.�������